Привет, Гость ! - Войти
- Зарегистрироваться
 
портрет № 379306 зарегистрирован более 1 года назад

Аять

настоящее имя:
Наталья
популярность:
97598 место -30↓
рейтинг 9 ?
Портрет заполнен на 47%

    Статистика портрета:
  • сейчас просматривают портрет - 0
  • зарегистрированные пользователи посетившие портрет за 7 дней - 0

Отправить приватное сообщение Добавить в друзья Игнорировать Сделать подарок
Блог   >  

По вашему саду можно узнать,умеете...

  09.01.2014 в 20:49   108  

По вашему саду можно узнать,умеете ли вы думать. /Карел Чапек/

Здесь буду продолжать собирать отрывки из литературных произведений так или иначе затрагивающие тему сада и его философии,
которые произвели на меня сильное впечатление и которые иногда хочется перечесть заново.
Добавлять буду постепенно, по мере наличия свободного времени и желания.
Начну с отрывков из гениального рассказа Герберта Уэллса "Дверь в стене".

===============================================================================================

Это вошло в его жизнь очень рано, когда он был еще ребенком пяти-шести лет. Я помню, как он, очень серьезно и неторопливо размышляя вслух, приоткрыл мне свою тайну и, казалось, старался точно установить, когда именно это с ним произошло.
- Я увидел перед собой,- говорил он,- ползучий дикий виноград, ярко освещенный полуденным солнцем, темно-красный на
фоне белой стены… Внезапно его охватило необъяснимое волнение. Боясь, как бы на него снова не напали колебания, он решительно побежал, протянув руку, толкнул зеленую дверь, вошел в нее, и она захлопнулась за ним. Таким образом, в один миг он очутился в саду, и видение этого сада потом преследовало его всю жизнь.
Уоллесу было очень трудно передать свои впечатления от этого сада.
- В самом воздухе было что-то пьянящее, что давало ощущение легкости, довольства и счастья. Все кругом блистало
чистыми, чудесными, нежно светящимися красками. Очутившись в саду, испытываешь острую радость, какая бывает у человека
только в редкие минуты, когда он молод, весел и счастлив в этом мире. Там все было прекрасно…
Уоллес задумался, потом продолжал свой рассказ.
- Видишь ли,- сказал он нерешительным тоном, как человек, сбитый с толку чем-то совершенно необычным. - Там были две
большие пантеры… Да, пятнистые пантеры. И, представь себе, я их не испугался. На длинной широкой дорожке, окаймленной с
обеих сторон мрамором и обсаженной цветами, эти два огромных бархатистых зверя играли мячом. Одна из пантер не без
любопытства поглядела на меня и направилась ко мне: подошла,ласково, потерлась своим мягким круглым ухом о мою протянутую
вперед ручонку и замурлыкала. Говорю тебе, то был зачарованный сад. Я это знаю… А его размеры? О, он далек"" простирался во
все стороны, и, казалось, ему нет конца. Помнится, вдалеке виднелись холмы. Бог знает, куда вдруг провалился Восточный
Кенсингтон. И у меня было такое чувство, словно я вернулся на родину.

-Знаешь, в тот самый миг, когда дверь захлопнулась за мной, я позабыл и дорогу, усыпанную опавшими листьями каштана, с ее
экипажами и фургонами, забыл о дисциплине, властно призывавшей меня домой; забыл обо всех своих колебаниях и страхах, забылвсякую осторожность; забыл и о повседневной жизни. В одно мгновение я очутился в другом мире, превратившись в очень
веселого, безмерно счастливого ребенка. Это был совсем иной мир, озаренный теплым, мягким, ласковым светом; тихая ясная
радость была разлита в воздухе, а в небесной синеве плыли легкие, пронизанные солнцем облака. Длинная широкая дорожка, по
обеим сторонам которой росли великолепные, никем не охраняемые цветы, бежала передо мной и манила идти все дальше, рядом со
мной шли две большие пантеры. Я бесстрашно погрузил свои маленькие руки в их пушистую шерсть, гладил их круглые уши,
щекотал чувствительное местечко за ушами и забавлялся с ними. Казалось, они приветствовали мое возвращение на родину. Все
время мною владело радостное чувство, что я наконец вернулся домой. И когда на дорожке появилась высокая прекрасная девушка,
с улыбкой пошла ко мне навстречу и сказала: "Вот и ты!" - потом подняла меня, расцеловала, опустила на землю и повела за руку,-
это не вызвало во мне ни малейшего удивления, но лишь чудесное сознание, что иначе и не могло быть, напоминая о чем-то
счастливом, что странным образом выпало из памяти.
Я помню широкие красные ступени, видневшиеся между стеблями дельфиниума; мы поднялись по ним на убегавшую вдаль аллею, по сторонам которой росли старые престарые тенистые деревья. Вдоль этой аллеи, среди красноватых, изборожденных трещинами стволов, высились мраморные памятники и статуи, а вокруг бродили ручные, очень ласковые белые голуби.
Он умолк.
- Продолжай,- сказал я.
- Мне вспоминаются всякие мелочи. Мы прошли мимо старика, сидевшего в тени лавров и погруженного в размышления. Миновали
рощу, где порхали стаи резвых попугаев. Прошли вдоль широкой, тенистой колоннады к просторному прохладному дворцу, где было
множество великолепных фонтанов и самых замечательных вещей-все, о чем только можно мечтать. Там я заметил много
людей - некоторых я помню очень ясно, Других смутно, но все они были прекрасны и ласковы. И каким-то непостижимым образом я
сразу почувствовал, что я им дорог и они рады меня видеть. Их движения, прикосновения рук, приветливый, сияющий любовью
взгляд - все наполняло меня неизъяснимым восторгом. Во так-то…
Он на секунду задумался.
- Я встретил там товарищей своих детских игр. Для меня, одинокого ребенка, это было большой радостью. Они затевали
чудесные игры на поросшей зеленой травой площадке, где стояли солнечные часы, обрамленные цветами. И во время игр мы горячо
привязаллсь друг к другу. Потом появилась строгая темноволосая женщина с бледным, серьезным лицом и мечтательными глазами, с книгой в руках, в длинном одеянии бледно-пурпурного цвета, падавшем мягкими складками. Она поманила меня и увела с собой на галерею над залом. Товарищи по играм нехотя отпустили меня, тут же прекратили игру и стояли, глядя, как меня уводят. "Возвращайся к нам! - вслед кричали они.- Возвращайся скорей!"
Я заглянул в лицо женщине, но она не обращала на их крики ни малейшего внимания. Ее кроткое лицо было серьезно. Мы
подошли к скамье на галерее. Я стал рядом с ней, собираясь заглянуть в книгу, которую она открыла у себя на коленях.
Страницы распахнулись. Она указывала мне, и я в изумлении смотрел: на оживших страницах книги я увидел самого себя. Это
была повесть обо мне; в ней было все, что случилось со мной со дня моего рождения.
Я дивился, потому что страницы книги не были картинками, ты понимаешь, а реальной жизнью.
Уоллес многозначительно помолчал и поглядел на меня с сомнением.
- Продолжай,- сказал я,- мне понятно.
- Это была самая настоящая жизнь, да, поверь, это было так: люди двигались, события шли своим чередом.
Я смотрел, и изумлялся, и снова с недоумением заглядывал в лицо женщины, и переворачивал страницы книги, перескакивая с одной на другую, и не мог вдоволь насмотреться; наконец я увидел самого себя в тот момент, когда топтался в нерешительности перед зеленой дверью в белой стене. И снова я испытал душевную борьбу и страх.
- А дальше! - воскликнул я и хотел перевернуть страницу, но строгая женщина остановила меня своей спокойной рукой.-
Дальше! - настаивал я, осторожно отодвигая ее руку и стараясь изо всех своих слабых сил освободиться от ее пальцев. И когда
она уступила и страница перевернулась, женщина тихо, как тень, склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.
Но на этой странице не оказалось ни волшебного сада, ни пантер, ни девушки, что вела меня за руку, ни товарищей игр,
так неохотно меня отпустивших. Я увидел длинную серую улицу в Восточном Кенсингтоне в унылый вечерний час, когда еще не
зажигают фонарей. И я там был - маленькая жалкая фигурка: я горько плакал, слезы так и катились из глаз, как ни старался я
сдержаться. Плакал я потому, что не мог вернуться к моим милым товарищам по играм, которые меня тогда звали: "Возвращайся к
нам! Возвращайся скорей!" Там я и стоял. Это уже была не страница книги, а жестокая действительность. То волшебное место
и державшая меня за руку задумчивая мать, у колен которой я стоял, внезапно исчезли, но куда?
С некоторых пор я снова испытываю мучительное желание увидеть сад. Да… я видел его еще три раза.
- Как, сад?
- Нет, дверь. И не вошел.
Уоллес наклонился ко мне через стол, и, когда он заговорил снова, в его голосе звучала неизбывная тоска.
- Трижды мне представлялась такая возможность. Понимаешь, трижды! Я давал клятву, что, если когда-нибудь эта дверь
окажется предо мной, я войду в нее. Убегу от всей этой духоты и пыли, от этой блестящей мишуры, от этой бессмысленной суеты.
Убегу и больше никогда не вернусь. На этот раз я уже непременно останусь там. Я давал клятву, а когда дверь оказывалась передо
мной, не входил. Три раза в течение одного года я проходил мимо этой двери, но так и не вошел в нее.

Передо мной воскресает побледневшее лицо Уоллеса, его глаза с необычайным, угрюмым блеском. Сегодня вечером я вижу
его особенно ясно. Я сижу на диване, вспоминая его слова, звук его голоса, а вчерашний вечерний выпуск вестминстерской газеты
с извещением о его смерти лежит рядом со мной. Сегодня в клубе за завтраком только и было разговоров, что о его внезапной
кончине.
Его тело нашли вчера рано утром в глубокой яме, близ Восточно-Кенсингтонского вокзала. Это была одна из двух траншей, вырытых в связи с расширением железнодорожной линии на юг. Для безопасности проходящих по шоссе людей траншеи были
обнесены сколоченным наспех забором, где был прорезан небольшой дверной проем, куда проходили рабочие. По недосмотру одного из
десятников дверь осталась незапертой, и вот в нее-то и прошел Уоллес.
Быть может, в бледном свете привокзальных фонарей грубый дощатый забор показался ему белой стеной? А роковая дверь
пробудила в нем заветные воспоминания? Да и существовала ли когда-нибудь белая стена и зеленая дверь? Право, не знаю.

/Герберт Уэллс/

=========================================================================================================

Некоторые думают, что поливать сад очень просто, - особенно, если есть шланг. Но скоро обнаруживается, что шланг - существо необычайно коварное и опасное, пока не приручен: он крутится, прыгает изгибается, пускает под себя пропасть воды и с наслаждением полощется в грязи, которую сам развел; потом бросается на человека, который собрался поливать, и обвивается вокруг его ноги;
приходится наступить на него; тогда он становится на дыбы и обвивается человеку вокруг поясницы и шеи; и пока схваченный его кольцами вступает с ним в единоборство, как со змеей, чудовище подымает кверху свое медное рыло, извергая мощную струю воды - прямо в окна, на свежевыстиранные занавески.тут надо энергично схватить его за голову и потянуть что есть силы;
бестия рассвирепеет и начнет струить воду уже не из рыла, а возле гидранта и откуда-то прямо из тела. На первый случай нужны трое,
чтобы кое-как с ним справиться; все они покидают поле сражения мокрые, по уши в грязи. Что же касается сада, то местами он превратился в топкие лужи, а в других местах трескается от жажды.

/Карел Чапек/

Скажу еще, как узнать настоящего садовода.
- Обязательно приходите ко мне, - говорит он.
- Я хочу показать вам свой сад.
Вы пришли к нему, чтобы сделать ему приятное, и обнаруживаете его заднюю часть, воздвигающуюся где-то между многолетниками.
- Иду, - кидает он через плечо. - Только посажу вот.
- Ради бога, не беспокойтесь, - любезно отвечаете вы.
Через какое-то время он, видимо, кончил сажать, во всяком случае выпрямился, испачкал вам руку и, весь сияя гостеприимством,
говорит:
- Пойдемте, я покажу вам. Садик небольшой, но… Минуту! - прерывает он сам себя и, наклонившись над куртиной, выдергивает несколько травинок. - Идем. Я покажу вам Dianthus Musalae.
Что-то особенное… Господи, забыл здесь разрыхлить! Спохватившись, он опять начинает рыться в земле. Через четверть часа выпрямляется снова.
- Да, да, - говорит он. - Я хотел показать вам свои колокольчики. Campanula Wilsonae. Это самые лучшие, какие только…
Погодите, только подвяжу вот этот Delphinium…Подвязав, он вспоминает:
- Ах да, вы хотите посмотреть на Erodium. Минутку, - уже снова ворчит он.
- Надо пересадить эту астру: ей тут тесно.
Тут вы уходите на цыпочках, предоставляя его задней части возвышаться среди многолетников. Встретив вас еще раз, он опять скажет вам:
- Обязательно приходите посмотреть: у меня расцвела роза Перне. Бесподобно! Придете? Только без обмана!

/Карел Чапек/

Конечно, найдутся люди, которые, читая эти поучительные заметки, раздраженно скажут:
- Что же это такое! Он распространяется о каждом несъедобном кустике, а ни словом не обмолвится ни о моркови, огурцах, кольраби,
ни о брауншвейгской или цветной капусте, ни о луке репчатом и порее, ни о редисе или хоть сельдерее, зеленом луке и петрушке,
не говоря уже о славной кочанной капусте. Какой же он садовод, если из высокомерия или по невежеству обходит молчанием самое замечательное, что только можно вырастить, - например, вот такую чудесную грядку салата?
На этот упрек отвечу, что на одном из многочисленных этапов своего жизненного пути я тоже завел несколько грядок моркови, капусты,
салата и кольраби; сделал я это, в сущности, под влиянием романтических побуждений, желая испытать иллюзию фермерской жизни.
Вскоре обнаружилось, что я обязан каждый день съедать по сто двадцать редисок, так как больше никто в доме их есть не хотел.
Через неделю я утопал в капусте, а затем наступила оргия кольраби, твердой, как дерево. Бывали такие недели, когда я вынужден был по три раза в день жевать салат, только чтоб его не выбрасывать.
Я ни в какой мере не хочу портить удовольствие огородникам; но пускай они сами едят то, что наплодили.
Если б меня заставили пожирать свои розы или закусывать ландышами, то я, наверно, потерял бы к ним подлинное уважение.
Козел может стать садоводом, но садоводу трудно стать козлом, чтобы общипывать свой сад.

/Карел Чапек/

О любителях кактусов

Я называю их сектантами; не из-за того пыла, с каким они ухаживают за кактусами, этот образ действий можно назвать страстью, чудачеством, манией. Но суть сектантства не в пылкой деятельности, а в пылкой вере.
Есть любители кактусов, верящие в толченый мрамор; есть другие, верящие в толченый кирпич; наконец третьи, верящие в древесный уголь.
Одни признают поливку, тогда как другие ее отвергают. Существуют некие глубочайшие тайны Настоящего Кактусового Грунта,
которых ни один любитель кактусов вам не выдаст, хоть четвертуйте.
Все эти секты, организации, ордена, согласия, школы, ложи, так же как одиночные, дикие любители кактусов или отшельники,
будут вам клясться, что только с помощью своего Метода они достигли столь замечательных результатов.
Уверяю вас, материнская гордость - ничто в сравнении с высокомерием и кичливостью кактусовода, у которого зацвел кактус.

/Карел Чапек/

По вашему саду можно узнать, умеете ли вы думать.

Карел Чапек/

=======================================================================================================

Деревенское окно, заделанное на зиму, - своего рода произведение искусства. По окну, еще не заходя в дом, можно определить, какая здесь живет хозяйка, что у нее за характер и каков обиход в избе. Бабушка рамы вставляла на зиму с толком и неброской красотой.
В горнице меж рам валиком клала вату и на белое сверху кидала три-четыре розетки рябины с листиками - и все. Никаких излишеств.
В середней же и в кутье бабушка меж рам накладывала мох вперемежку с брусничником. На мох несколько березовых углей, а меж углями ворохом рябину - и уже без листьев.
Разницу в оформлении окон бабушка объясняла так:
- Мох сырость засасывает. Уголек обмерзнуть стеклам не дает, а рябина от угару.Тут печка, с кути чад.
Бабушка иной раз подсмеивалась надо мною, выдумывала разные штуковины, но много лет спустя, у писателя Александра Яшина, прочел о том же:, рябина от угара - первое средство. Целую Европу, если не две, можно уместить между вологодской землёй,
на которой вырос Александр Яшин и Саянскими горами, где прошло моё детство, а вот поди ж ты - приметы одни. Видно, народная мудрость не знает границ и расстояний.
Но это к слову. Бабушкины окна и соседские окна изучил я буквальнодосконально, по выражению предсельсовета Митрохи.
У дяди Левонтия нечего изучать. Промеж рам у них ничего не лежит, и стеклав рамах не все целы - где фанерка прибита, где тряпками заткнуто, в одной створке красным пузом выперла подушка. В доме наискосок, у тетки Авдотьи, меж рам навалено всего: и ваты, и моху, и рябины, и калины, но главное там украшение - цветочки. Они, эти бумажные цветочки, синие, красные, белые, отслужили свой век на иконах, на угловике и теперь попали украшением меж рам. И еще у тетки Авдотьи за рамами красуется одинокая кукла, безносая собака-копилка, развешаны побрякушки без ручек и конь стоит без хвоста и гривы, с расковыренными ноздрями.
Дальше тетки Авдотьиного дома ничего не видать. Какие там окна, что в них - не знаю.

/Виктор Астафьев/

=================================================================================================

Бульдозер утюжит землю, разворачивается, и заметно, как рыжая глина
оседает под ним, уплотняется…И вот уже нет ничего, никаких следов,
только лощинка небольшая на месте колодца.
––––––––––––––––––––––––––––––––––
А за калиткой стоит Егор и смотрит на всю эту картину. На днях я спрашивал его, почему все колодцы пересохли, а ихний, легошинский,
действует. И Егор, стараясь не выказывать удовольствия и гордости, объяснил мне, что колодец вырыт ещё покойным дедушкой, старик был мастер копать колодцы, и Егор помнит, как дедушка искал воду. В тихий пасмурный денёк ставились на земл перевёрнутые стаканы, под ними собиралась влага, донышки запотевали, покрывались капельками. Где их оказывалось больше - там, стало быть, и находилось самое влажное, самое потное место, и там надо было рыть колодец. Дедушка проверял место снова и снова, учитывал, как здесь весной тает снег, какие деревья растут окрест, в какую сторону протянулось подземное водяное "блюдце". И когда вырыл колодец, вода в нём была самая вкусная, самая чистая, хоть на анализ её неси. И никогда она не цвела, не задыхалась, и зимой не запечатывалась льдом…

/Эдуард Шим/

==============================================================================================

Я заглянула в колодец. Стоять на скользкой после дождя колоде было неудобно, и я улеглась грудью на край. Внутри пахло влагой и мокрым деревом. Вода была синяя и подмигивала, когда какая-то мелочь падала внутрь (или я её нарочно роняла).
- Мама, вода – синяя!
- Куда ты лезешь, сумасшедшая! Ты же кувырнёшься туда!..
Мама сердито тащит меня за руку.
- Мам! Ну, почему вода синяя?
- Сиди теперь весь день дома!
- Ну, почему-у?..
- Потому что ты можешь свалиться в колодец!
- Нет… Почему – синяя?
- Синяя?.. А-а: потому что солнышко заглядывает в колодец, и там отражается небо.
Сижу в комнате, но не играю, а думаю, как любопытное солнышко заглядывает в колодец.

Я заглянула в колодец. Вода была зелёная, и кто-то в глубине махал мне рукой. Я испугалась и убежала.
- Мама! В колодце зелёная вода!..
- Ох! Знаю. Он такой старый.
- Кто?!.. Тот, кто живёт в колодце?!..
- Нет-нет. Сам колодец. Он начал зарастать. Придётся просить, чтобы почистили.
- А кто мне махал рукой из колодца?
- Махал?.. – смеётся мама. – Это трава! Но мы всё почистим, и будет, как новенький!
Я радуюсь, что у нас будет новенький колодец.

Я заглянула в колодец. Вода была красная. Мне совсем плохо после перенесённого аборта.
Эта женщина приговаривала: «Почистим - и всё!» Это она так успокаивала. А простыня была вся в крови. И ноги были мокрые.
Никогда не видела столько крови. Тёмно-красной. И очень больно. Теперь и в колодце стояла красная вода.
Тут мама обняла меня за плечи, и стало тепло. Я сразу заплакала, а она что-то говорила мне и уводила потихоньку в дом.

Я заглянула в колодец.Сегодня не стало мамы. Кто-то сказал, что она ушла на небеса, а она так нужна была мне здесь, рядом.
Вода была чёрная.

/Ольга Вестер/

=================================================================================================

Поди взгляни еще раз на розы. Ты поймешь, что твоя роза -единственная в мире. А когда вернешься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет мой тебе подарок. Маленький принц пошел взглянуть на розы.
- Вы ничуть не похожи на мою розу, - сказал он им. - Вы еще ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили. Таким был
прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он - единственный в целом свете.
Розы очень смутились.
- Вы красивые, но пустые, - продолжал Маленький принц. - Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поливал каждый день. Ее, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для нее убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она - моя. И Маленький принц возвратился к Лису.
- Прощай… - сказал он.
- Прощай, - сказал Лис. - Вот мой секрет, он очень прост: Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
- Самого главного глазами не увидишь, - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.
- Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей всю душу.
- Потому что я отдавал ей всю душу… - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.
- Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.
- Я в ответе за мою розу… - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

/Антуан де Сент-Экзюпери/

===================================================================================================

Впервые он заметил это дерево, когда со дня ее смерти прошло уже месяца три. Яблоня была чахлая, невзрачная и жалкая на вид - не то что соседние деревья, крепкие и узловатые. Ветвей было немного, и росли они ближе к верхушке, придавая дереву сходство с костлявой, узкоплечей фигурой; ветки словно зябли на свежем утреннем воздухе и старались прижаться поближе к стволу с каким-то
унылым, обреченным выражением. Проволока, которой был обмотан низ ствола, напоминала болтающуюся на тощих бедрах серую юбку, а у самой верхушки, провисая под собственной тяжестью, торчала одинокая ветка, похожая на поникшую голову.
Сколько раз он видел свою жену в точно такой понурой позе! Сколько раз она вот так же останавливалась и замирала, чуть подавшись вперед и ссутулившись, - дома ли, в саду или даже в магазине, когда они ездили в город за покупками. Она показывала всем своим видом, будто жизнь к ней особенно жестока и несправедлива, будто ей, в отличие от прочих людей, от рожденья суждено нести непосильную ношу, но она ее покорно тащит и дотащит до конца без единого слова жалобы. "Мидж, у тебя совершенно измученный вид,
посиди, отдохни, ради Бога!" Но на это она отвечала неизменным вздохом, неизменным пожиманием плеч: "За меня ведь никто не сделает" - и, с усилием распрямив спину, принималась за нескончаемый ряд утомительных и никому не нужных дел, которые выдумывала себе сама, - и так без конца, изо дня в день, из года в год.
Он не отрываясь глядел на яблоню. Ее согбенная, страдальческая поза, поникшая верхушка, уныло опущенные ветви, несколько сухих листьев, которые случайно уцелели во время зимней непогоды и теперь подрагивали под свежим весенним ветерком, как неряшливо подобранные пряди волос, - во всем этом сквозил немой укор: "Смотри, какая я - и все из-за тебя, ты совсем обо мне
не думаешь!"
–––––––––––––––––––––––––––––––––––-
Тяжелый топор поднимался и опускался; ствол трещал и крошился под его ударами. Сначала кора, потом влажный, волокнистый луб. Так, так ее, сильнее, глубже, отбрось топор, рви голыми руками неподатливую древесную плоть! Мало, мало, надо еще…
Вот шлепнулись на землю клинья, забитые в щель, за ними пила. Еще, еще… Ага! Еще немного - последние, самые упорные жилы… Вот она застонала, покачнулась, вот уже качается вовсю, держится на одном волоске…
Ногой ее! Поддай как следует! Еще, еще! Вот накренилась… падает…рухнула! Так ее, так ей и надо! Наконец-то… будь она проклята…оглушительный треск - и вот она лежит перед ним на земле, распластав свои уродливые ветки.
Он выпрямился и вытер пот со лба и шеи. Следы разгрома окружали его со всех сторон, а у самых ног торчал расщепленный, голый, обезображенный пень. Пошел снег.
––––––––––––––––––––––––––––––––––
Теперь молоденькая яблонька осталась на краю одна - никто ей не мешал. Она стояла, горделиво расправив запорошенные снегом ветки, и сама в этом сверкающем наряде была как легкий призрак, явившийся из мира сказок и фантазий. Ему захотелось подойти к ней поближе, коснуться ее, убедиться, что она жива, не замерзла под снегом, что весною расцветет опять.
Он был уже почти рядом с ней, но неожиданно споткнулся, упал и больно подвернул ногу. Пошевелив ногой, он почувствовал, что она застряла в какой-то западне. Он дернул посильнее и по резкой боли в лодыжке понял, что нога завязла крепко и вытащить ее будет нелегко. И только тут сообразил, что попал ногой в расщепленный, искореженный пень, оставшийся от старой яблони. Лежа ничком и опираясь на локти, он попробовал сдвинуться вперед и вбок; но упал он так неудачно, что любая попытка изменить положение
приводила к тому, что пень еще сильней сдавливал ногу. Он стал шарить руками вокруг, но пальцы сквозь снег натыкались на острые щепки, торчки и обломки, которыми была усеяна земля под яблоней. Тогда он стал звать на помощь, понимая в глубине души, что никто не услышит, никто не отзовется. "Отпусти меня, - кричал он, - отпусти", - словно то, что держало его как клещами, способно было сжалиться, освободить его; он кричал, и по лицу у него катились слезы страха и отчаяния. Неужели придется лежать тут всю ночь?
Неужели эти адские тиски не разомкнутся? Никакого выхода, никакой надежды на спасение! Надо ждать, пока наступит утро, пока кто-нибудь появится, найдет его…

/Дафна Дю Морье/

========================================================================================================

О, нет, не за столом обдумывайте сад!
Ступайте из дому и, не боясь преград,
С карандашом в руках окрестность обойдите,
Представьте общин вид и лишь тогда садите.
Из трудностей самих возникнут чудеса,
И будет сад цвести, тянуться в небеса…
Поможем мы земле, ее обогащая:
Она гола - на ней кустарники сажая,
Влажна - соорудив каналы и пруды,
Суха - к ней проведя источники воды,
Бесплодна - не щадя терпенья и усилий,
Колодцы роя вглубь, чтоб родники забили;
Пусть трудно их найти - земля, быть может, ждет,
Что хоть когда-нибудь спаситель к ней придет!

Вот и в поэзии порою так бывает:
Лишь слово, слог - и стих внезапно оживает!
Но, сколько б ни было для зрения услад,
И сердцу говорить о чем-то должен сад!
Знакомы вам они, невидимые нити
Меж миром неживым и вами? Протяните
Их от своей души к реке, полям, лесам,
Внемлите чутко их неслышным голосам, -
И вы поймете все, что вам они сказали.
Разделит с вами сад веселье и печали.
Художнику цвета найти поможет он,
Утишит грусть того, кто мрачен иль влюблен,
Поэту даст слова, полет и вдохновенье,
Мудрец в его тени найдет отдохновенье,
Счастливый вспомнит дни восторгов и любви,
Несчастный - выплачет страдания свои.

Но здравый смысл - увы! - так редок в наше время.
Сколь многие, стремясь похвастаться пред всеми,
Оригинальностью соседей поразить,
Спеша приобрести и тут же водрузить
Строения всех стран и всех народов света,
Хаос лишь создают. Как неразумно это!
Пейзажу всякому необходим простор:
Вблизи - дома, река, вдали - отроги гор…
Нельзя на маленьком пространстве, в узкой рамке,
Все сразу поместить - беседки, гроты, замки,
Часовни, пагоды. . . Пленить стараясь всех,
Лишь осуждение ты вызовешь и смех.
Не лучше ль вместо сей нелепой мешанины
Создать приятные и разные картины,
Чтобы одна тотчас сменялася другой,
Чтоб путник или гость невольно ждал: какой
Увидит он сюрприз за новым поворотом -
С беседкой встретится, запрудой или гротом?
А видя строгий вкус, гармонию и лад,
Ваш гость от всей души такой похвалит сад.

А чтобы вящее вниманье пробудить,
Есть средство - от границ ваш сад освободить;
Где виден нам конец, там места нет надежде.
И то, что нравилось и радовало прежде,
Надоедает вдруг и раздражает нас,
Коль упирается в глухую стену глаз.
Убрав иль просто скрыв заметную ограду,
Еще добавим мы очарованья саду,
Не допуская мысль, что из-за той стены
Нам лучшие места, быть может, не видны.
В далекой древности, бывало, наши предки
Для безопасности себя сажали в клетки:
Вокруг своих жилищ и пашен от врагов
Донжоны строили и прорывали ров.
Хоть то была тюрьма, но в ней была надежность.
Кому нужна теперь такая осторожность?
Кто нынче вздумает на мирный дом напасть?
Кто станет посягать на земли или власть?
Чтоб вас отгородить от чуждых глаз, довольно
Кустов шиповника, разросшихся привольно!

Ограды вкруг садов меня безмерно злят.
Так выйдем же из них скорей и бросим взгляд
На сад - единственный, где вход не оградили, -
Большой, прекрасный парк: то парк в Эрменопвиле.
Сады с полями в нем так тесно сращены,
Что средь полей сады, в садах - поля видны,
А с высоты холмов, откуда вид широкий
Охватывает взгляд на юге и востоке,
Природа Гению промолвила давно:
Смотри, здесь все - твое, и лишъ тебе дало
В порядок привести все это изобилье.
Так приложи труды, заботу и усилья!
И Гений принялся осуществлять приказ:
Все осмотрел кругом, что может видеть глаз,
Ища сокровища, отправился в долины,
В овраги, на холмы, в ущелья, на равнины,
А по дороге стал, как будто невзначай,
Усовершенствовать обширный, дикий край;
Заметил тотчас же изъяны, недостатки,
Там что-то выпрямит, там - выровняет складки,
Там умеече соберет, а там - разъединит,
Поправит, вычистит, придаст опрятный вид…
И вот уж темный бор не выглядит столь мрачным,
Ручей становится спокойным и прозрачным,
Дорожки резвые бегут со всех сторон
То вниз, в глубокий лог, то на высокий склон,
То разбегаются веселой паутиной…
И смотришь - стал эскиз законченной картиной.
Такой огромный труд, быть может, вас смутит? -
Пойдемте, поглядим, какой имеют вид
Пещеры, статуи, бассейны - ухищренья,
Сооруженные в садах для украшенья.
Все эти мелочи недолго тешат взгляд,
Не окупая тех усилий и затрат,
Которых требуют, хоть выглядят нарядно.
Исправить весь ландшафт - не более накладно

О, как бы я хотел, чтоб вся моя страна
В Эдем, в единый сад была превращена!
Но вот что надо знать любому садоводу:
Есть два лишь способа преображать природу:
Один рассчитанностью линий покорять,
Другой - нежданными картинами пленять.
Но - надо выбирать: они несовместимы.
Тому попробуем примеры привести мы.
Один являет нам симметрии закон.
Изделия искусств в сады приносит он.
Повсюду разместив то вазы, то скульптуры,
Из геометрии взяв строгие фигуры,
Деревья превратит в цилиндры и кубы,
В каналы - ручейки. Все у него - рабы.
Он - деспот, властелин, надменный и блестящий.
Другой все сохранит: луга, овраги, чащи,
Пригорки, впадины, неровность, кривизну,
Считая госпожой естественность одну.
Что ж, может быть, они по-своему и правы,
Ленотр и Кент равно заслуживают славы.
Кент мудрецам открыл красу лесов, полей,
Ленотр свои сады сажал для королей, -
А жизни королей торжественность пристала,
И должно, чтобы в ней все роскошью блистало:
Чтоб в подданных восторг и верность укреплять,
Сияньем золота их надо ослеплять.

Природу одолеть искусству удается,
Лишь если все вокруг оно менять берется.
Но исправлять пейзаж по мелочам нельзя;
И украшательство - бесплодная стезя.
Ведь сколь грустны сады, где клумбы - как заплаты,
Где все расчерчено па ровные квадраты,
Где каждый маленький зеленый уголок
Причесан так, чтоб в нем укрыться ты не мог,
Где нет ни дерева без выстриженной ветки
И одинаковы, как близнецы, беседки,
Где разлинованы тропинки, как чертеж,
И где источника без вазы не найдешь,
Где вместо тополей - шары и пирамиды,
Пейзажа нет, а есть искусственные виды,
И всюду пастушки из мрамора стоят…
Лесная глушь милей, чем этот жалкий сад!


Чужие чертежи в сторонку отложите
И, только тщательно обдумав все, решите,
Как должен выглядеть наш сад в конце концов,
В итоге многих лет стараний и трудов.
Художник, прежде чем приступит к выполненью,
Готовым видит все свое произведенье,
Вот так и вы должны уже заране знать,
Что будет где расти, цвести и глаз пленять,
Как рядом выглядит такой с таким-то цветом
И что у нас цветет воспой, зимой и летом,
И как все разместить, чтоб зимостойкий сад
Благоухал, и цвел, и радовал наш взгляд;
Вот ясень, например, и тополь с дубом рядом
Нехороши: сажать их в отдаленье надо,
Меж ними поместив другие дерева,
Чтоб сочеталася по цвету их листва,
Породы и сорта деревьев подбирая,
Мы можем на земле создать подобье рая.

А мы вернемся вновь к тому, как земли наши
Усовершенствовать еще и сделать краше.
Давно ль у нас в садах повсюду был песок?
Он скучен был для глаз и жесток был для ног,
Все голо было с ним, и сухо, и уныло…
И вот нас Англия однажды научила,
Как для земли создать наряд из мягких трав,
Зеленый нам ковер повсюду разостлав.
Но травы требуют заботы постоянной.
Прополки тщательной, поливки неустанной:
Подстрижен должен быть, причесан, обновлен
И нежно шелковист ухоженный газон.
Но он хорош в местах, что примыкают тесно
К жилищу вашему; а дальние - прелестны
И так; не нужен им особенный уход,
Их сочная трава стадам па корм пойдет.
Там для коров и коз поистине раздолье.
И пусть они себе пасутся на приволье,
На тучных пастбищах жиреют в добрый час -
Повеселел пейзаж, и польза есть для вас.
А если у кого и вызовет досаду,
Что телка или бык гуляет вдруг по саду,
То вы и этого стесняться не должны;
Быки полезны всем и музам не вредны.

Запомните: ваш труд напрасен на газонах
В засушливых местах, лучами обожженных:
Утратят быстро цвет и выгорят они,
А выжженный газон - он пустырю сродни.
Когда у нас жара и солнце жжет нещадно,
Становится порой и грустно, и досадно,
Что мы не в Англии: как нежен воздух там
И как легко расти и травам, и цветам!
Питательных веществ в земле на все хватает,
Что нынче скошено, назавтра подрастает,
И даже в летний день нам закрывает даль
Струящихся паров туманная вуаль.
Быть может оттого природный англичанин
И средь зеленых рощ задумчив с печален.

Наш климат не таков. Но в климате любом
При небе пасмурном иль ярко-голубом
Должны подумать мы, как наш ковер цветущий
Расположить умней: где реже, где погуще
Деревья посадить, как выстроить их в ряд.
По мне, скучней всего окружность и квадрат.
Давайте же газон свободно расположим:
Сломав симметрию, мы красоту умножим.
Пусть слева встанет лес и край его прямой
На землю бросит тень зубчатою каймой,
А редкие стволы сквозистой рощи справа
Пусть обведут его как светлая оправа.

Хотите, чтобы сад пленял и привлекал?
Все водоемы суть подобия зеркал.
В них отражается игра лучей и тени,
Сияние небес, ветвей переплетенье,
Склонивших кружево над чешуей волны,
Заката зарево и бледный свет луны…
В любой сезон и час, днем пасмурным и ясным
Пруд, озеро, река вид делают прекрасным.
Используйте же их! Они обогатят
Гармонией, душой, поэзией ваш сад!

Теперь, когда лишь все искусственное модно,
Для модников моя система непригодна,
А я в моем простом, естественном саду,
Свободою дыша, простую жизнь веду.
Лужайки у меня раскинулись привольно;
Деревья разрослись - от ножниц им не больно;
Угольников цветы не видели мои,
Кустарники - щипцов; игривые ручьи
Текут, куда хотят: то влево, то направо.
Природа здесь царит, щедра и величава!

Добавлю, что само наличие воды
Нам недостаточно, пока мертвы пруды.
Нельзя, чтоб гладь озер пустынная дремала.
А оживить ее есть способов немало.
Во-первых, лодочек флотилию пустить:
Как весело за их движением следить,
Когда невелика поверхность вод; когда же
Просторно озеро, то там возможно даже
Открыть движение для небольших судов:
Красив и смел полет их белых парусов,
Когда их ветерок упруго наполняет
И, словно стаю птиц, по водам подгоняет.
Бассейны, во-вторых, вы оживить могли б,
В их волнах разведя разнообразных рыб:
Пусть плавают, резвясь, плодясь и подрастая.
Коль часто их кормить, то к берегу их стая
Привыкнет подплывать, услышав голос ваш.
И - птицы, наконец! Вот кто внесет в пейзаж
Движенье, гомон, жизнь! Позвольте всякой птице,
Что плавает, у вас на берегах гнездиться!
Разнообразны их повадки, голоса
И оперение, но лучше всех - краса,
Царь плавающих птиц, медлительно спокойный
Прекрасный лебедь: он, своею шеей стройной
Покачивая чуть, плывет по глади вод,
Как царственный фрегат, свой возглавляя флот.

Есть тьма возможностей и веских оснований
Для размещения в садах различных зданий
И множество для них удобных уголков.
Средь пышных елей - дом охотников-стрелков,
В излучине реки, под ивою склоненной,
Устройте изгородь купальни потаенной,
У тихой заводи, где речка глубока, -
Простую хижину, приют для рыбака;
Вдали от шумных мест воздвигните строенье
Для встречи с музами в тиши, в уединенье,
Для размышления. Поставить можно там
Достойный памятник отважным морякам,
Отдавшим жизнь свою волнам в краю далеком.
И он вас наведет на мысли о высоком.
Пусть башня вырастет повыше над холмом,
Там, где видна она издалека кругом,
Пусть наверху, над ней, пестрея и блистая,
Как птицы крыльями, полотнищ машет стая;
Сигнальные флажки так оживляют вид,
И каждый флаг цветной нам столько говорит,
Что вызывает гнев и ревность у богини
Стоустой, но - увы! - уже не нужной ныне.

Вот так все здания, что есть у вас в саду,
Не будут пустовать без пользы. Но в виду
Имейте каждый раз, что местоположенье
Диктует зданью вид, размер и назначенье.

Пропорций нарушать строенье не должно,
Чтоб выиграл пейзаж и нравилось оно.
И дело знающий сообразит строитель,
Что одиночества пустынную обитель,
Разумно поместить в безлюдье и глуши,
Где запустение и скромность хороши;
На людной площади смешно уединенье,
А храм в густом лесу не обнаружит зренье, -
На холм иль косогор его мы поместим.

/Жак Делиль/

=====================================================================================================

В весенние дни детства Ансельм бегал по зеленому саду.
Среди других цветов у его матери был один цветок; он назывался сабельник,
и Ансельм любил его больше всех. Мальчик прижимался щекой к его высоким
светло-зеленым листьям, пробовал пальцами, какие у них острые концы, нюхал,
втягивая воздух, его большие странные цветы и подолгу глядел в них.
Внутри стояли долгие ряды желтых столбиков, выраставших из бледно-голубой почвы,
между ними убегала светлая дорога - далеко вниз, в глубину и синеву тайная тайных цветка. И Ансельм так любил его, что, подолгу глядя внутрь, видел в тонких желтых тычинках то золотую ограду королевских садов, то аллею в два ряда прекрасных деревьев
из сна, никогда не колышемых ветром, между которыми бежала светлая, пронизанная живыми, стеклянно-нежными жилками дорога таинственный путь в недра. Огромен был раскрывшийся свод, тропа терялась среди золотых деревьев в бесконечной глуби немыслимой бездны, над нею царственно изгибался лиловый купол и осенял волшебно-легкой тенью застывшее в тихом ожидании чудо. Ансельм знал, что это - уста цветка, что за роскошью желтой поросли в синей бездне обитают его сердце и его думы и что по этой красивой светлой дороге в стеклянных жилках входят и выходят его дыхание и его сны.
–––––––––––––––––––––––––––––––––
Все дети чувствуют так, но не все с одинаковой силой и тонкостью,
и у многих это проходит, словно и не бывало, еще прежде,
чем они научатся читать первые буквы.
Другим людям тайна детства близка долго-долго, остаток и отзвук ее они
доносят до седых волос, до поздних дней усталости.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––
Так прошел год, и еще год, и Ансельм уже не был ребенком,
и пестрые камешки на клумбе стали скучны, цветы немы,
а жуков он теперь накалывал на булавки и совал в ящик,
и душа его вступила на долгий и трудный кружный путь,
и прежние радости иссякли и пересохли.
–––––––––––––––––––––––––––––––––

Перед расселиной сидел старик, он встал, увидев, что приближается Ансельм,
и крикнул:
-Назад, странник, назад! Это ворота духов. Никто из тех, кто вошел в них, не возвращался.

Ансельм поднял взгляд и заглянул в скальные ворота - и увидел теряющуюся
в глубине горы голубую тропу, а по обе стороны ее часто стояли золотые колонны,
и тропа полого спускалась в недра, словно в чашечку огромного цветка.

В его душе запела птичка, и Ансельм шагнул мимо сторожа в расселину
и через чашу золотых колонн - в тайная тайных голубых недр. То была Ирис,
в чье сердце он проникал, и то был сабельник в материнском саду -
в его голубую чашечку Ансельм входил легким шагом; и когда он молчаливо
шел навстречу золотому сумраку, все, что он помнил и знал, сразу же пришло к нему,
он чувствовал ведущую его руку, она была маленькая и влажная, любовные голоса доверительно звучали над самым его ухом, они звучали точно так же и золотые колонны блестели точно так же, как все звенело и светилось давным-давно, в его детстве, с приходом весны.

И вновь пришел к нему тот сон, который снился в детские годы, - что он идет в чашечку цветка и вслед за ним идет и летит весь мир картинок, чтобы кануть в тайная тайных, которая лежит за всеми картинками.

Тихо-тихо запел Ансельм, и его тропа тихо спускалась вниз, на родину.

/Герман Гессе/

=====================================================================================================

Вот теперь подходит рассказ мой к тому самому, из-за чего я на всю жизнь определился садовником и люблю садовое дело больше всякого и могу по-настоящему делать только сады. Скорее всего, думаю, любовь эта моя к саду пришла мне от художника, это он, наверно, обратил глаза мои навсегда в ту сторону. Все лето он писал наш запущенный сад, и как это у него выходило чудесно, я до сих пор никак понять не могу. Начинает он писать какой-нибудь листик или веточку, грушу или яблоко, - просто похоже, и больше ничего. После того, за этой обыкновенной грушей или яблоком, пишет не так уж явственно, зато более привлекательно: глядишь - и тянет тебя не к этому первому, а куда-то подальше. С каждым шагом в этом саду на картине тебя тянет все сильней и сильней вдаль. Кажется, будто кто-то взял тебя за руку и уводит; чем дальше, тем становится все лучше и лучше, и плоды разные умоляют тебя их попробовать…

Слышал не раз я, что сны такие бывают, но сны-то ведь проходят, а картина, сделанная художником, остается. Я и теперь, на старости лет, в руке держу ведро с коровьим жидким навозом, обмазываю яблоньки, а сам вижу тот незабываемый сад, без противных старых заборов. Картину сделал художник, - так почему я не могу сделать такой сад? Вот из-за этого я и стал на всю жизнь садовником.

Наш жилец хорошо выполнял свое обещание стеречь сад. Он всегда ставил свой мольберт против той груши, что стояла в нашем саду, а ветками любила соседа. На мольберт он ставил свой большой холст на подрамнике, и сосед никак не мог видеть, что же именно делает художник.

День проходит за днем, и разбирает соседа любопытство, а может быть, и досада: если художник все лето будет торчать, закрываясь холстом, как же тогда воровать наши груши?

И вот однажды Проглот не выдержал, подзывает нас с Сережей и спрашивает:

- Что он там делает?

Мы ответили:

- Художник пишет груши.

Так прошло сколько-то времени, груши начали желтеть. Проглот опять нас подзывает:

- Что он сейчас пишет?

Мы отвечаем:

- Художник пишет груши.

Проглот разозлился:

- Все одни только груши и пишет?

- Зачем одни: раньше писал зеленые, а теперь пишет желтые. Как они вкусны, спелые, желтые груши! Поди-ка их съешь!

И показали ему языки. Он рассердился и кинул в нас палкой, но не попал. Мы же ему эту палку - обратно, и ему пришлось прямо по шее. Художник расхохотался, а Проглот всем нам кулак показал и крикнул:

- Вот вы дождетесь, скоро я всем вам покажу кузькину мать!
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
.Сказать, что кот так-таки неотрывно и жил у нас, я не могу. Он жил, как все коты: уходил надолго, показывался на чужих крышах, на заборах. Обедать, однако, он всегда приходил и спал постоянно на одной постели с художником.

Случилось однажды, художник очень увлекся своей картиной, и мы тоже замерли в удивлении: груши, яблоки, плоды всякого цвета свешивались массами, и людей никого не было в этом саду, а нам отчего-то казалось, будто мы там, в саду невидимками, и много детей всяких, и все невидимки.

Какой это чудесный был сад на холсте! Куда девались все наши почерневшие от времени заборчики! Никаких заборов на картине, один только сплошной сад, и в нем невидимками люди.

Вдруг, очнувшись, мы видим: на той стороне забора нашего сада Проглот держит в руке нашего кота и надевает ему на шею петлю…

Мы толкнули художника.

- Что ты делаешь? - закричал он.

- Я обещал вам, - ответил Проглот, - показать кузькину мать. Вот и глядите: он съел у меня сорок цыплят.

- Отдай кота, - сказал художник. - Я тебе за цыплят заплачу.

- Ладно, - отозвался Проглот. - По гривеннику за цыпленка дадите, я погожу вешать кота.

Мы получили приказ взять в бане новые штаны художника и бежать, бежать на базар что есть духу, продать не меньше как за четыре рубля и немедленно возвращаться с деньгами к Проглоту.

В один миг прибежали мы на базар и тут одумались.

- Как же быть, Сережа, - говорю я, - нехорошо будет художнику остаться без новой одежды. Погодим продавать, подумаем.

Сели мы на чью-то лавочку возле одного домика, стали думать и ничего другого не могли найти, как бежать обратно к маме и все ей рассказать.

- Вот что, детки, - сказала нам дома мать, - вы очень хорошо сделали, что пришли со мной посоветоваться. Даю вам четыре рубля, а брюки у меня оставьте. Только смотрите не говорите, что у вас есть деньги; скажите проклятому Проглоту: денег достать не могли, и хотите - заплатим грушами: по груше за цыпленка, как раз сорок груш. Если же не согласится, заплатите четыре рубля и возьмите кота.

Мы так и сделали. Пока художник обедал, натрясли Проглоту сорок груш, взяли кота, вернули художнику, а брюки мама ему сама принесла.

- Я же вас просила, - сказала она, - не связываться с Проглотом. Зачем вы это сделали? Вот он и показал вам кузькину мать.

Вот эта какая-то страшная "кузькина мать" оставалась у нас в душе с тех пор. И чем я старше делался, тем яснее мне становилась эта злая сила между людьми, разделенными друг от друга заборами.

Много с тех пор прошло времени… Насадили мы в городе новый, большой сад впереди домов, обнесли его решеткой с узорами, и покрасили ее в зеленый цвет. Много людей работало над этим садом, и я всегда у них был старшим садовником. И как видел я на картине сад без заборов, так и мы теперь делали этот самый сад. Какие дорожки в нашем саду, какие загадочные воротца между деревьями, какие встречи бывают между людьми на дорожках!

С утра до ночи я за садом приглядываю и указываю разное моим помощникам. Тогда уж когда совсем стемнеет, ворота в нашем саду запираются. Живу я тут же в маленьком домике, и ключ от ворот у меня.

Так у нас вышел сад и стал впереди домов. Да и в Москве тоже так делается: раньше сады были позади - для себя, а теперь они выходят вперед и для всех.

/М. Пришвин/, "Рассказы старого садовника".

===============================================================================================

В полночь раздался стук,-сначала в дверь и тут же сразу в окно.
Дом наш стоит в километре от шоссе,на берегу озера,в лесу.
Рядом никого.Дом-отшельник.До ближайшего колхоза берегом час ходьбы,
озером - минут сорок.В эту глушь мы попали с женой вынужденно.
У дочки врачи обнаружили в левом лёгком инфильтрат величиною с пятак и велели срочно увозить её на Карельский перешеек и жить в лесу,в сосновом,и,желательно,на берегу озера.
Не сразу мы нашли такой заповедный угол,чтобы там был дом,но когда нашли,то так открыто выражали свою радость,что хозяин тут же чуть ли не удвоил цену…
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Летом было хорошо.День большой,небо открытое,кругом зелень,полукружием к дому
громадные сосны,спереди озеро,то тихое,то бурное,в ярких вспышках солнца и ветра,и ощущение такое,что мы попали в первозданный мир и что всё это принадлежит нам.
И на самом деле: озеро баловало рыбой,лес - ягодами,грибов было столько,что при желании мы могли бы себя обеспечить на всю жизнь.
Тетеревиные выводки шныряли чуть ли не под окнами.И ни души вокруг.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

Да,это был какой-то райский угол,-даже не верилось в такое счастье.
И,что самое главное, - дочка перестала кашлять.Загорела,окрепла!
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

Перед завтраком мы бежали к озеру.Высокая трава обдавала ноги тяжёлой,холодной росой,воздух был всё ещё несогретый,отдававший ночной прохладой,но зато вода тёплая,как парное молоко,и если было робковато войти в неё,то,окунувшись,уже не хотелось выходить.И после этого - завтрак.
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

-Ты знаешь,негромко говорила жена, - мне так хорошо,что я даже боюсь…
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Мы решили зимовать,запаслись лыжами и с нетерпением стали ждать первого снега.
Обычно первый снег держится недолго,но тут удержался,подвалил новый и устновилась зима.
Стук раздался в полночь.Сначала в дверь,потом в окно.Это было так неожиданно,что я не поверил,может послышалось.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
И я впустил его.Зажёг лампу.Он оглянулся вокруг и опустил на пол ящик,прислонил к стене пешню.
"Рыбак" - определил я.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

-Да,разные бывают люди, - как бы про себя сказал рыбак, - другого пустишь,а он всю семью перережет.
-Какие вы страхи наводите - попробовал отшутиться я и почувствовал,какая у меня жалкая,словно на маске,застывшая улыбка,и тут же торопливо добавил - Да не так уж мы богаты,чтобы стоило нас всех перерезать…
-А про это вор узнаёт после,вначале не задумывается…Ну,гасите свет.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

И всю ночь мы прислушивались к густому храпу,доносившемуся из кухни.И только одного я желал:чтобы этот храп не прекращался ни на минуту,чтобы он не затихал.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

Утром он ушёл.Но с этой ночи кончилось наше беспечальное житьё.Уже с сумерек мы стали прислушиваться к каждому шороху,ночью боялись малейшего треска,и всё казалось,что кто-то ходит возле дома и вот-вот начнёт стучать в окно…
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Кончилось всё тем,что мы не выдержали и уехали в город,хотя оставался всего один месяц до весны.Уже начинало припекать,и с крыльца падала звонкая капель.

/С. Воронин "Стук в полночь"./

======================================================================================================