«Хочу, чтобы у каждой птицы было имя»: как нижегородка спасает пернатых и почему завидует летающим пациентам

21-летняя нижегородка Дарья Конова уже обрела известность в местном ветеринарном и волонтерском сообществе. Девушка только отучилась на фельдшера и сейчас получает образование врача, но в городе уже знают: если что-то случилось с дикой или домашней птицей — за помощью можно обратиться к Даше.

Девушка выбрала далеко не самое популярное направление ветеринарии. Птицами даже в нашем миллионнике занимаются единицы. Это сложно, дорого и часто довольно рискованно: спасти хрупких крылатых и выпустить обратно на волю — цель, как правило, недостижимая. Но Даша не опускает руки, хоть иногда и приходится лить слезы по почившим пациентам.

В интервью NN.RU нижегородка рассказала, как она влюбилась в потомков динозавров; полетела в Анапу помогать разгребать последствия разлива мазута и даже предложила и опробовала там метод помощи птицам, который до этого волонтеры не применяли; а еще — как так вышло, что однажды хрупкой девушке пришлось в полночь ехать на кладбище. Обо всём рассказываем в нашем материале.

— Даша, как начался твой путь изучения царства птиц?

— Природу я люблю с пеленок. А птицами стала интересоваться лет в 10. Помню, на день рождения я очень хотела книгу про животных. Мы долго искали с папой ту самую и обошли много магазинов. Когда дошли до последнего, отец сказал, что, если здесь ничего не найдем, то уже не купим книгу. Я грустная села на корточки и на самой нижней полке заметила книгу с надписью «Певчие птицы». Мы ее купили.

— Помнишь свои ощущения, когда дома открыла книгу?

— Да! Это было прям «вау», какие крутые фотографии! До этого я никогда такого не видела. Попросила у родителей, чтобы они мне купили фотоаппарат. Это была самая простая маленькая «мыльничка» синего цвета. Сейчас уже у меня, конечно, другой фотоаппарат — лучше.

В детстве первые фотографии мне казались невероятными. Помню, как впервые сфотографировала бородатую неясыть. Хотя из современности теперь эти фото уже совсем не выглядят впечатляющими.

— Теперь понятно, почему твой телеграм-канал называется «Птички на мыльничку». И ты даже на интервью пришла с фотоаппаратом. Всегда с ним ходишь?

— Конечно! Вдруг надо будет сфотографировать птичку.

— Фотографировать и изучать птиц — одно, а лечить их — другое. Как и почему ты решила стать ветеринаром?

— Ветеринаром я хотела стать еще раньше. Наверное, с первого класса. Просто потому, что всегда любила животных. Хотя теперь уже понимаю: любить животных и любить лечить животных — это разные вещи. И потихоньку пришла к тому, что хочу заниматься конкретно птицами. В 2020 году я поступила на ветеринарный факультет. Сейчас учусь в вузе на ветеринарного врача и работаю ассистентом в клинике.

— И почему именно птицы тебя заинтересовали?

— Душа к ним лежит. Они красивые и летают. Но больше всего манит, что их великое множество, большое разнообразие видов. Хочется всегда работать с чем-то новым. Ведь, например, взять собак и кошек: породы есть разные, но вид один.

— Когда ты стала заниматься волонтерством?

— Спасать птичек начала в 2023 году. Первым вылечила и довела до выпуска стрижа. Это было летом, когда я проходила стажировку и мне предложили выкормить птицу. Это была огромная ответственность, я очень нервничала. Ведь стрижи маленькие, страшно им даже рот открыть, чтобы ничего не сломать.

Вообще, выкормить стрижа — это морально тяжело, потому что это насекомоядная птица, которая должна питаться каждые два-три часа сверчками, тараканами и так далее. Желательно, еще и живыми.

Судя по всему, этот стриж обо что-то стукнулся. Тем летом были очень сильные ливни. Птица попала ко мне худая и ослабленная. Однако в итоге уже через неделю я ее выпустила. Такое бывает очень редко — это короткий срок. Чаще перед выпуском проходят месяцы. Например, ястреб-перепелятник у меня на лечении был четыре месяца.

— Что чувствуешь, когда наступает момент выпуска птицы?

— Это непередаваемые эмоции! Очень-очень много эмоций. Потому что ты старался, выпустил эту птичку, и всё получилось. Но, еще раз, это редкость. Сейчас я уже понимаю, что большинство птиц либо инвалидные и невыпускные — они просто не выживут в природе (потому что, например, не вынесут какую-либо инфекцию), — либо они умирают до выпуска.

Несмотря на это, я уже не могу представить, что не занимаюсь птицами. Иногда, конечно, хочется отдохнуть. Но, когда у меня целый месяц не было птиц, я поняла, что мне грустно, потому что некого полечить. Кроме всего прочего, когда я получу высшее, хочу быть ветврачом именно по птицам.

Сейчас я получаю очень большой опыт. Например, у меня есть свой микроскоп, я сама делаю микроскопию помёта. Не скажу, что суперкачественно и круто, но уже достаточно многое вижу. Также езжу на конференции и мастер-классы по повышению квалификации. Всё это требует вложений, в том числе финансовых.

— Можешь рассказать о случае в практике, который сильно тебе запомнился?

— У меня был сыч с очень редкими гемопаразитами. Их было много, и все в одном маленьком прикольном сыче. После работы с ним я однозначно поняла: мне не нравится в птицах то, что они очень непредсказуемые.

Когда мы уже готовили сыча к выпуску, было решено его наперить, потому что с тем качеством оперения отпускать сыча на волю было нельзя. Со сломанным пером птица теряет маневренность. Да и в целом, когда у тебя висят оборванные перышки, летать как-то не очень получается.

Поэтому есть процедура наперивания, когда на определенную несущую конструкцию — например, шпажку — насаживается новое перо того же вида. Чаще всего это перья мертвых птиц.

Мы сыча наперивали, но он стал какой-то грустненький. Тогда его понесли на рентген. Оказалось, всё хорошо. Потом перед выпуском мы также решили ему подпилить клювик, потому что он был переросший. И в этот момент он умер у меня на руках. Вскрытие показало, что был инфаркт.

Дикие птицы очень сильно стрессуют при контакте с человеком. На этом фоне у животного может что-то обостриться. А иногда, как в этом случае, может быть летальный исход.

— Ты очень близко к сердцу принимаешь такие случаи?

— Когда птица находится на лечении недельку, пару дней, может, месяцочек, то, во-первых, сначала стараешься к ней не привязываться. Но это невозможно вообще никак! Не получается просто посадить птичку в коробочку и думать: «Я два раза в день буду приходить, давать еду и лекарства, и всё». Всё равно привязываюсь и начинаю ее любить.

А этот сыч… Мы с ним вообще огонь и воду прошли. Он прожил у меня пять месяцев. Я в него вложила свою душу. А он взял и помер! Помню, как сильно ревела.

Еще у меня был стриж, которого в детстве люди неправильно покормили. Из-за этого у него очень плохо росло перо. Около двух месяцев я его кормила, давала витамины и препараты, но перо продолжало выпадать. А любому стрижу нужно постоянно летать.

Помню, вместе со стрижом мы отправились на соревнования по поиску людей. И вот в палатке стриж сломал себе перо прямо в зоне роста, где кровеносный сосуд. Он чуть не истек кровью! А это был лес: я в палатке, у меня ничего нет, в руках — маленькая птичка, у которой маленькое крылышко, где маленькое перышко. Я думала, что он прямо там умрет. Но его удалось спасти.

Позже всё равно стало понятно, что эта птица не сможет жить сама на воле. Поэтому я приняла решение стрижа усыпить. Конечно, какие-нибудь стрижеспасы могут сказать, что нужно было тянуть до конца, содержать на ПМЖ стрижа. Поскольку есть люди, которые занимаются стрижами и считают, что держать их на ПМЖ — это нормально. Но мнения мое и многих других ветеринарных врачей сводятся к тому, что нелетный стриж будет постоянно болеть, качество его жизни будет очень низким. Поэтому, я считаю, в данном случае усыпление — это гуманно.

— Ты даешь птицам имена?

— Да, всегда. Я для себя поняла, что мне бы очень хотелось, чтобы вообще у каждой птицы было имя. Тех, что у меня на лечении, называю по коробочкам, в которых мне их принесли: ястреб Чипс; сыч Гэлакси; ястреб-перепелятник Редмонд, которая ко мне приехала в коробочке из-под мультиварки. Сейчас у меня на лечении две совы, и я подошла к их именам иначе: длиннохвостую неясыть назвала Бибой, а ушастую сову, которую нашли в кремле, Бобой.

Редмонд, кстати, первая хищная птица, которую я выпустила. Она у меня лечилась четыре месяца. С ней мы даже ходили гулять, потому что она начала зарастать грибковой инфекцией — с птицами такое бывает, когда они не летают, им это физиологически необходимо, если мы не говорим про страуса или пингвина.

С Редмонд мы даже в Москву ездили. В Чебоксарах ястреб тоже со мной жил, мы гуляли по местному лесу. Я всё сделала, чтобы Редмонд хорошо себя чувствовала. К сожалению, потом у неё сломалось оперение. Но мы её наперили и выпустили. Это прекрасно!

— Как люди тебя находят, если хотят обратиться за помощью?

— Иногда это сарафанное радио. Но чаще всего меня находят через центр реабилитации «Воронье гнездо». У нас есть чат с волонтерами, с которыми поддерживаем связь, и обсуждаем, кто и кого может взять.

Вообще, кроме меня в нашем городе есть еще два человека, которые принимают птиц. Конечно, наверняка, есть еще люди по Нижнему. Но я знаю только двоих, которые любят птичек и качественно занимаются реабилитацией.

Чаще всего, если люди находят птицу, они предполагают, что ее можно отнести в зоопарк. Там, конечно, есть ветврачи, но зоопарки специализируются на содержании птиц в неволе, а не на реабилитации и выпуске. Хотя есть случаи, когда выпускают, но это исключения из правила. Поэтому, скорее всего, в зоопарке не примут птицу. Тогда люди начинают искать центры реабилитации.

Ближайший у нас в Киржаче, в Нижнем Новгороде нет центров реабилитации. Скорее всего, это и к лучшему.

— Почему?

— Центр реабилитации полезен в том плане, что мы можем принять на себя сразу большое количество птиц. Однако есть случаи, когда мы принимаем несколько особей, — а они, как известно, все инфекционники, — и птицы начинают друг друга заражать. У какого-то иммунитет справится, но он выпустится и будет дальше разносить бактерии. А кто-то не переживет. В общем, когда в одном месте куча птиц, это плохо, потому что они заражают друг друга. Мне кажется, самая лучшая помощь птице — когда человек ее подобрал одну и начал лечить.

Центр реабилитации может быть полезен, например, когда мы подбираем птенца, которого не можем вернуть в гнездо. Но выпустить его надо, когда он подрастет. В частности, так бывает со слётками — это подрощенные птенцы, которые еще зависят от родителей, но уже не сидят в гнезде. Чаще всего их не надо спасать, забирать и нести домой, чтобы не навредить.

Была ситуация, когда люди подобрали совеночка на кладбище. Он, видимо, спал. У него всё было хорошо. Но выглядел он, словно больной. Пришлось нам этого совеночка обратно возвращать родителям. Но совятки орут по ночам, когда просят еду. Днем они притворяются веточками. Поэтому мы поехали на кладбище ночью. По голосу нашли выводок. И, в конце концов, подошли так близко, что птицы замолчали. Там мы его и выпустили.

Кстати, с дроздами есть прикол. Если мы находим дрозденочка, которому не особо нужна помощь, его можно где-нибудь в парке подкинуть такому же выводку, потому что много где бегают слётки дроздов. А взрослым дроздам фиолетово, кого кормить. Они не знают, где их ребенок. Кого увидели, тот и сын.

— Даша, ты же еще и была волонтером в Анапе, куда поехала после разлива мазута. Расскажи, чем именно ты там занималась?

— Я провела там месяц. Сначала делала базовые манипуляции и была птичьей нянькой: давала лекарства, делала уколы, кормила. Потом узнали, что я занимаюсь лечением птиц. И в штабе начала капать внутривенно птиц, потому что у них была большая интоксикация и, казалось, был смысл вводить животным растворы. Я прочитала статьи: что и с какой скоростью вводить. Мне дали внутривенные катетеры и сказали: «Капай».

Не скажу, что это было эффективно. Потому что мазут для птиц очень ядовит. А птицы очень хрупкие. Насколько знаю, выживали в итоге 10–11% из всех птиц, которых подбирали.

Из всех, кого я там пыталась спасти, мне запомнилась очень грустная чайка, которая, скорее всего, наелась мазутной рыбы. Ее нашли запутавшейся в тряпках или леске. Чайку я решила прокапать, в итоге она выжила и уехала в центр реабилитации.

Вообще, это была первая птица, которой я с первого раза поставила внутривенный катетер. И я такая: «Я чё-то могу, чё-то получается!» Приятно быть полезным.

— Почему ты решила поехать в Анапу?

— Душа потянула. Это большой опыт. И, в конце концов, там было много птиц: кому-то точно будешь полезен. И люди там были нужны. Из-за учебы я смогла пробыть там только месяц. Потом хотела вернуться, но к тому моменту штаб уже был закрыт.

— Расскажи про опыт взаимодействия с людьми, которые просят тебя спасти птиц, которых они нашли?

— Надо понимать, что спасение птиц — это вообще не только про них. Ни одна птица не пришла ко мне и не сказала: «Спаси меня». Это людям жалко птицу. Это помощь не только животному, но и человеку. У него есть проблема, которую он сам не может решить, и он идет с ней к волонтеру.

Одно дело, когда человек готов в это вкладываться. Когда он дает деньги, приносит еду или лекарства. Потому что спасение одной птицы — это десятки тысяч рублей. Это рентген, анализы, дорогостоящие препараты. И экономить нельзя: например, есть отечественные аналоги некоторых препаратов, которые намного хуже оригиналов по качеству. Птицы тяжело их переносят.

Другой разговор, когда кто-то нашел птицу, позвонил волонтерам, а сам ничего делать не хочет. С таким неохота иметь дело. И я понимаю, что ничего катастрофического не произойдет, если какая-то птичка умрет. Всем помочь нельзя. В природе в первый год жизни умирают 90% птиц среди многих видов. Таков естественный отбор. Это нормально.

В прошлом году у меня была показательная ситуация, когда я консультировала людей, которые подобрали браминского сыча в Индии. Там, понятно, не на каждом шагу центры реабилитации. У людей не было вариантов куда-то сдать птицу, они решили спасать ее сами.

Они покупали ей насекомых, лекарства, ездили на рентген в другой населенный пункт. То есть в эту птичку вложились. И мне было очень приятно с ними работать. Они реально хотели помочь. Но, к сожалению, спасти всё равно не удалось. Но я это еще к тому, что вообще-то обычный человек без опыта может спасать птиц.

— Если бы ты была птицей, то какой?

— Мне нравятся мохноногие сычи, я хотела бы быть такой птицей. А еще завидую стрижам, потому что они летают в Африку на зиму. У меня стриж выпустился, он улетит в Африку, а я нет. Так что у птиц есть возможности, которых у нас нет. И, на самом деле, это прекрасно.

— Кто круче: птицы или люди?

— Люди. А вообще, зависит от того, что за статус крутости? Вот птицы умеют летать, в этом они круче. А есть много людей, которые могут творить и делать хорошие вещи. Не обязательно спасать птичек.

Опять же, люди занимались спасением птиц в Анапе. Одна из волонтеров, с которыми я работала, вообще приехала из Владивостока. И когда люди объединяются, это нереально большая сила. И ты понимаешь, что всё не так плохо. Это сильно. Ты чувствуешь эмпатию и общность. Это важно. А когда ты один — тяжело.

— Какие у тебя мечты?

— Я много чего хочу. Свой собственный рентген. Мне нужен инфекционный стационар. Хочу свой дом, чтобы птичкам помогать. Хочу принимать много птиц. Но, в первую очередь, на это всё нужны деньги. Значит, нужно работать.

Ранее мы поговорили с опытным нижегородским ветеринаром Андреем Лугововым. В нашем городе мужчина один из немногих специалистов, которые готовы браться за самые сложные случаи, требующие хирургического вмешательства. Интервью с известным «Айболитом» читайте здесь.